На улице Музейной в 2016 году при ремонте теплотрассы был обнаружен воин с кинжалом и ножом в руках крест-накрест, во лбу у него было зеркало, в ногах – сбруя, на поясе – топор.
Завершился полевой сезон 2026 года у омских археологов. О том, как он прошел, какие открытия сделаны, какими были жители Западной Сибири 3 тысячи лет назад, а также о специфике коммерческой археологии обозреватель еженедельника «Коммерческие Вести» Анастасия ИЛЬЧЕНКО расспросила директора ООО НПЦ «Архео» Максима ГРАЧЕВА.
– Максим Александрович, «Архео», насколько я знаю, является единственной в Омской области коммерческой организацией, занимающейся археологией. Как она появилась на свет?
– Компания была зарегистрирована в 2014 году тремя соучредителями. Первый – мой научный руководитель Евгений Михайлович ДАНЧЕНКО, который работал в ОмГПУ (как и я) доцентом кафедры отечественной истории. Это очень известный и уважаемый в постсоветской археологии ученый. Второй соучредитель – моя жена Оксана ГРАЧЕВА. Она тоже окончила истфак педагогического университета. Мы с ней познакомились в экспедиции. Нас изначально связывал интерес к археологии, а в 2014 году мы поняли: чтобы реализовывать в том числе свои научные интересы, недостаточно работать только в госучреждении, необходима структура, которая могла бы самостоятельно зарабатывать средства. Мы не альтруисты, о себе тоже хотели позаботиться, поскольку работа в вузе не позволяла реализовывать все наши желания, не связанные с наукой. И третьим был я. К тому времени у всех учредителей уже был интересный опыт. Евгений Михайлович в нулевых годах руководил похожей структурой, но она развалилась, поскольку оказалась нежизнеспособной в тех реалиях и в том составе. Я принимал участие в коммерческих археологических исследованиях. В частности, с Фондом охраны археологического наследия в 2007 году ездил на Ямал по госконтракту, в 2008 году работал в Нижневартовском районе ХМАО на одного из лидеров нашей отрасли ПО «Северная археология-1» (Нефтеюганск) – устанавливали границы объектов культурного наследия на большом археологическом комплексе. В ходе этой работы я смог изнутри увидеть всю кухню коммерческой археологии. Также в 2008-2009 годах мне удалось принять участие, наверное, в самых масштабных хоздоговорных (тогда они именно так назывались) археологических исследованиях – в Красноярском крае при строительстве Богучанской ГЭС. Деньги на них выделили гигантские – более миллиарда рублей. Моя жена, еще будучи студенткой, стала помощницей депутата Олега Николаевича СМОЛИНА и получила большой опыт административной работы, разбиралась в законодательстве, понимала, как выстраивать управленческие процессы. «Архео» мы зарегистрировали под конкретный проект. Радиозавод им. Попова планировал строительство гостиницы на месте профилактория «Восход», который находится на территории большого археологического комплекса Стоянка Омская. Там необходимо было установить границы памятника, исследовать участки.
– Сегодня у «Архео» изменился состав учредителей.
– Евгений Михайлович ДАНЧЕНКО воспринял идею создания компании с сомнением, поскольку уже имел неудачный опыт. Он довольно быстро отошел от дел, поскольку уехал из Омска. Сначала удаленно присутствовал, а потом вышел из дела. Я выкупил его долю, а через время на нее нашелся покупатель – археолог, кандидат исторических наук из Тюмени Владимир Михайлович КОСТАМАРОВ. Причем он сразу привел с собой заказчиков и проекты. Мы получили хорошего специалиста с интересным бэкграундом в науке и человека, который был готов приводить проекты на новых для нас территориях.
– География работы «Архео» расширилась?
– Пару лет мы проработали на проекте Радиозавода им. Попова, а потом стали увеличивать круг деятельности – выходить на рынки соседних регионов, брать более дальние проекты. Сейчас работаем по всей Сибири. Самым восточным регионом является Якутия. Штат компании тоже вырос. В основном он состоит из выпускников ОмГПУ и ОмГУ. В конце 2019 года мы отказались от офиса, поскольку поняли, что нашей структуре он просто не нужен.
– Как выглядят финансовые показатели компании?
– До 2025 года мы стабильно росли в объемах. Прошлый год стал первым, когда не смогли серьезно увеличить их. Это связано в целом с ситуацией в стране, а не с тем, что я плохой руководитель (смеется). Объем заказов не сократился, он просто перестал увеличиваться.
Одной из проблем компании (а они есть, как без них) стал кадровый голод. Все о нем говорят, но у нас ситуация усугубляется тем, что в стране в принципе официально нет профессии археолога. Соответственно, специалистов, нацеленных на работу в коммерческих структурах (не ученых!), не готовят. Было несколько попыток сделать магистратуру в Томске, Екатеринбурге, Новосибирске, но они были недолгими, и на выходе получилось не совсем то, что нужно. Поэтому мы набираем выпускников наших вузов (в том числе поэтому я продолжаю работать в педуниверситете), а затем их доучиваем. Полноценного сотрудника получаем лет через пятнадцать.
– Это включая университет?
– Только последние пару курсов. Другой проблемой является то, что наша сфера сильно зарегулирована. На это все жалуются. Представьте: чтобы провести работы по договору, мы должны соответствовать, как минимум, двум лицензионным условиям. Нам надо иметь аттестованного Минкультом РФ эксперта в штате (а в некоторых случаях трех) и под каждый проект получать разовое разрешение на проведение работ. Такая зарегулированность сильно осложняет вход в сферу. Но она же позволяет оставлять качество работ (в среднем по стране) на высоком уровне.
– В чем специфика коммерческой археологической структуры? Чем вы отличаетесь от археологов, работающих в вузах, в СО РАН?
– Разница в том, что археологические подразделения в вузах, институтах, в РАН не ставят целью получение прибыли. Там люди сидят на зарплате, у них есть преподавательская работа. Они не заинтересованы в повышении выработки, потому что их базовые потребности закрываются из других источников. Мы же заинтересованы в повышении своей эффективности. Чем она выше, тем легче нам жить и больше средств мы можем потратить на свои научные исследования, не связанные с коммерческими работами. С другой стороны, мы менее забюрократизированы. Чтобы преподавателю вуза взять коммерческий проект, придется организовать структуру в рамках вуза, договориться с руководством – какую долю от проекта отщипнет учреждение. Это может быть 10-20%, а иногда и 40%. Надо будет доказать, что это не помешает основной работе, что ты принесешь дополнительные деньги вузу. Дальше надо объяснить экономистам, юристам, как принимать участие в тендере. Даже если у вуза есть отдел закупок, то обычно он тратит, а не зарабатывает. Надо найти обеспечение для тендерной заявки, правильно составить документацию. Всем этим археологу, работающему в госструктуре, придется заниматься. А в «Архео» есть отдельные специалисты – кадровик, плановик, который просчитывает целесообразность участия в том или ином проекте, возможность его реализации.
– Определяете целесообразность участия не вы?
– В большинстве случаев я. Но когда на выезде (а летом я обычно нахожусь в тундре, где нет связи), то раз в сутки созваниваюсь по спутниковому телефону с заместителями. Они объясняют, что произошло, я – что нужно сделать, и тогда целесообразность участия в проектах оценивают сами, советуясь со мной.
– В Омске только три структуры могут составить вам конкуренцию – ОмГУ, ОмГПУ и СО РАН, верно?
– Могут, но, как правило, не составляют. Были случаи, когда я работал на проектах педагогического университета, были ситуации, когда, выиграв большой объем работ, сознательно часть передавал на соисполнение в ОмГПУ, ОмГУ или в Омский научный центр СО РАН. Если мы понимаем, что эффективнее использовать наших коллег как соисполнителей, мы к ним обращаемся. Но скорость входа, принятия решения у нас в разы быстрее. Просто несопоставимо.
– Есть заказы, на которые госструктуры в принципе не могут претендовать?
– Во-первых, для них камнем преткновения может стать наличие обеспечения в заявке. Вуз должен найти деньги или оформить банковскую гарантию, а бюджетные учреждения сильно ограничены в возможностях. И во-вторых, есть закупки, в которых предпочтение отдается субъектам малого и среднего бизнеса (МСП). Заказчиками в нашей сфере довольно часто выступают вертикально интегрированные компании из топливно-энергетического комплекса. Они обращаются к нам при развитии месторождений, строительстве нефте-, газопроводов и т.д. Им предписано часть работ отдавать МСП, а найти исполнителей из малого бизнеса таким гигантам не всегда просто, и здесь мы – археологи – являемся для них палочками-выручалочками.
– Много в России коммерческих археологических компаний?
– Сходу могу перечислить около трех-четырех десятков компаний, с которыми мы когда-то где-то пересекались, конкурировали, сотрудничали. При этом надо учитывать, что мы работаем в основном в Западной Сибири с выходами в Предуралье, Восточную Сибирь. Думаю, в стране – более двухсот. В Омске сегодня одна. Когда-то было две – еще «ГЭПИЦентр-2» изначально занимался археологией.
– По каким принципам вы выбираете заказы?
– До этого года мы выбирали только интересные нам проекты. Не в каждый заходили.
– А всегда заранее известно, интересным ли будет проект?
– Мы уже представляем себе территорию Сибири и можем предполагать. За годы работы у сотрудников сложились предпочтения: кому-то интереснее в тайге, кому-то – в тундре, кто-то специализируется на лесостепных памятниках. Мы это учитываем, а затем просчитываем экономическую составляющую. Чаще работаем на севере, потому что там больше работы. Нам повезло: у нас большая страна. Мы лето начинаем в Омской области, постепенно смещаемся на север, а к осени возвращаемся обратно.
– Можете привести пример, где сейчас в начале сентября работают ваши сотрудники? В поле или уже пишут отчеты?
– Отчетами заняты два человека. Еще один – тоже пишет, но пока в поле. Год для нас не совсем типичный. Мы реализуем очень большой проект, связанный с раскопками на территории Северного обхода города Омска в Андреевке. Там на пике трудилось порядка 60 наемных сотрудников: рабочие, специалисты. Руководитель уже готовит экспресс-отчет, чтобы максимально быстро показать заказчику реализованный объем работ, а также Минкульту Омской области. Параллельно несколько групп «Архео» работают в ХМАО и в ЯНАО. Хотелось бы к середине октября все закончить, чтобы люди вернулись и сели за отчеты.
– По Андреевке: насколько понимаю, вы исследовали территорию под строительство обхода и случайно обнаружили древнее поселение?
– Основная наша работа – это проведение археологических разведок. На этапе проектирования застройщики обязаны получить кучу документов, в том числе заветную справку из регионального органа охраны объектов культурного наследия, в которой написано, что на площади застройки нет таких объектов. Если есть, строители переходят на следующую стадию сотрудничества с нами. Страна у нас большая, а археологов мало. Территория обследована неравномерно и неполно. В Омске три структуры, и все равно она изучена мало. И когда застройщик приходит в Минкульт, то обычно получает заключение, что ведомство не располагает сведениями о фактах наличия или отсутствия культурного наследия на участке, следовательно, необходимо провести процедуру государственной историко-культурной экспертизы. На этом этапе заказчики обращаются к нам. Это основной объем наших работ. И вот в 2023 году к нам пришла организация, которая проектировала Северный обход города Омска.
– Вы исследовали всю территорию, где пройдет Северный обход?!
– Нет, по части земель были данные, по части Минкульт счел, что нет необходимости проводить такие работы, потому что речь идет о землях, где практически невозможно нахождение объектов археологического наследия.
– Почему?
– Они далеко от воды, ресурсных баз, которые могли использовать древние люди. Поэтому из всего Северного обхода вычленили около трети территории, которую мы и обследовали. По поводу случайности выявления: мы все-таки научная структура, поэтому уже на этапе планирования работ предполагали вероятность обнаружения памятника. Мы ждали его! Если бы ничего не было выявлено, наша работа закончилась бы. Но поскольку обнаружили, у застройщика возникала необходимость в продолжении сотрудничества с археологами, в разработке раздела по обеспечению сохранности археологического памятника. Данный раздел является одним из томов проектной документации Северного обхода. Мы все подготовили и приступили к третьему этапу – спасательным работам на объекте археологии, т.е. раскопкам. Таким образом, получился полный цикл работы археологов, что далеко не всегда бывает. Может все закончиться на первом или втором этапе, например, если бы мы предложили мост сместить. Но там некуда, поэтому строители посчитали, что рациональнее вложиться в исследование памятника – потратить деньги на то, чтобы его выкопать и таким образом обеспечить сохранность в виде музейной коллекции и отчета об археологических исследованиях.
– Когда вы завершите раскопки в Андреевке?
– В этом году. После нам надо будет подготовить акт государственной историко-культурной экспертизы на изменение границ памятника. До 2024 года такой документ не требовался.
– Андреевка дала вам что-то новое в понимании, что происходило на этих землях 3 тыс. лет назад?
– Андреевка оказалась уникальным памятником! Настолько ярким и богатым объектом, что мы себе и представить не могли. Мое археологическое детство и юность прошли на похожем объекте на севере Омской области – Красноярском археологическом комплексе. Он каждый год нам подкидывал новые сюрпризы. За 10 лет мы тогда раскопали порядка 5 тыс. кв.м. Здесь надо – 8 тыс. кв.м и за один сезон! А по сложности Андреевка сопоставима. Необычность ее в том, что обнаружены материалы, не характерные для лесостепной зоны Западной Сибири. Богочановская археологическая культура принадлежит раннему железному веку южно-таежного Прииртышья, она характерна для Тарского, Седельниковского, Знаменского и других северных районов. Да, рядом с Андреевкой есть один памятник из той же культуры – Сперановское городище, однако оно долгое время считалось абсолютно уникальным. Сейчас мы понимаем, что существовал форпост носителей этой культуры в лесостепи. Это может говорить о климатических изменениях на одном из этапов существования данной культуры либо о направлении и динамике их внешних хозяйственных связей. По какой причине они продвинулись сюда и осели, сейчас ответить невозможно. Для этого необходимо провести целый цикл дополнительных исследований. Более того, даже после этого мы останемся в области более-менее доказанных гипотез.
– Какие исследования и кто будет проводить?
– Мы дополнительно привлекаем специалистов самого разного профиля. Прицельно привезли палеопочвоведа, который изучил наши разрезы, отобрал пробы и попытается реконструировать динамику изменений климата на этой территории. Его работы не заложены в проекте. «Архео» их финансирует из своих средств. Нам, как ученым, интересно попробовать разобраться в этом вопросе. Также за свой счет проведем другие исследования. Часть костей животных будет передана палеозоологам – восстановим видовой состав животных, на которых эти люди охотились или держали у себя. Проанализируем останки, которые обнаружили при расчистке трупосожжений (средневековых захоронений), попробуем их датировать при помощи радиоуглеродного, масс-спектрометрического анализов.
– Через год можно будет получить первые итоги?
– По почвам – да, а все остальное займет больше времени. На одни анализы существует длинная очередь, а другие сегодня стоят запредельных денег, и мы подождем, пока технологии не подешевеют.
– Если по Андреевке остается много вопросов, то, насколько я понимаю, по Новопокровке, которую вы изучаете не первый год, все более-менее ясно. Сегодня модно обсуждать, кто были люди, жившие здесь 3 тыс. лет назад. Итак, кто они, откуда пришли и куда делись?
– В нашем представлении древние люди обязательно должны откуда-то прийти и куда-то уйти. Наши предки здесь присутствуют с 16-го века и никуда не уходят 500 лет! Сейчас говорят, что город Омск может иметь 400-летнюю историю. И никто никуда не уходит. Это совсем не обязательно. В археологии масса споров о том, насколько подвижны и динамичны люди и культуры. Все это будоражит наши умы, поскольку мы таким образом пытаемся подвязать себя к тем древним событиям. Россиянам сложно заглянуть в свое родовое древо дальше прабабушек. Так много катаклизмов произошло в 20-м веке, что выстроить историю рода очень сложно. А потребность в этом у человека есть. Вопрос в том, может ли это сделать археология. Она изучает материальную культуру – предметы быта, которые использовали древние люди. Английский археолог Кларк в прошлом веке подсчитал, что от материальной культуры англичан 15-16-го века до 20-го века дошло не более 30%. Все остальное исчезло. И это в Англии с ее каменными домами, металлическими изделиями 16-го века! В Западной Сибири, где железо переиспользовалось, до нас с вами не доходит даже 30%. Мы пытаемся описать древность, глядя на нее в щелочку. И настоящие археологи отдают себе в этом отчет. Популяризировать знания о прошлом необходимо, но делать это надо честно, отмечая, что мы говорим не о наших предках, а о предшественниках на этой земле. Они жили на берегах Иртыша, видели почти то же самое, что и мы: потрясающие закаты, восходы, голубое небо, леса из березок (а может, и нет), – но мы не обязательно генетически с ними связаны.
– Так кто же они?
– В разное время на этой территории проживали разные люди. Есть уникальные находки, вроде кости усть-ишимского человека, которому 40 тыс. лет. Существует несколько теорий, откуда пришли в эти места люди. Одна из версий – из района современного Арала в самом конце эпохи камня. Они принесли с собой культурные традиции, которые потом адаптировались к современным природным условиям. Новопокровские древности вписываются в круг Саргатской археологической культуры. Это ранний железный век, культура скифского облика. Мы знаем даже названия некоторых народов, которые входили в эту общность: скифы, саки, усуни, сарматы, массагеты. Они были зафиксированы Геродотом. Для части этих народов была характерна ираноязычность. Но этим вопросом должны заниматься лингвисты.
– Какой был самый интересный регион, где вы работали?
– Самым необычным регионом был Краснодарский край. Дело было давно. В рамках строительства объекта под Олимпиаду я работал в Сочи. Там было то, чего я в Западно-Сибирской археологии не видел: каменные дольмены, каменные крепости, курганы. А вообще я люблю работать в Омской области, здесь реальная археология, здесь то, что лежит в фокусе моих научных интересов. Кроме того, мне нравится работать в тундре. Для меня это как отпуск, хотя физически тяжело.
– Нужно постоянно носить накомарник, да?
– Потом привыкаешь, и можно без него (смеется), особенно в августе, когда особого гнуса нет. Прелесть в том, что там нет связи, перед тобой бескрайняя тундра, море морошки, ты ходишь, любуешься и тебе хорошо. В большом городе, да и за его пределами, где лес, наше поле зрения почти всегда ограничено, а тундра – бескрайняя, красивая, особенно осенью. Там до сих пор есть чистые речки, из которых можно пить, где у тебя из-под ног хариус выпрыгивает. Конечно, надо понимать, что зимой там очень плохо.
– Чем интересна тундра для археолога?
– Археология там другая. Нам пришлось разработать отдельную методику поиска памятников. Мы адаптировали то, что нам предписано делать, к местным условиям, опираясь на свой опыт и предшественников. В детстве я (как и все дети) ездил на лето к деду. Он жил в Салехарде. У него квартира была в доме, который назывался «Гидропорт». Здание стояло на месте одной из самых необычных археологических стоянок Сибири – Усть-Полуй. В детстве я не понимал, что у меня под ногами, но в 2009-2011 годах поучаствовал в раскопках. Там находки разительно отличаются от тех, что здесь. Помните про 30% сохранения материальной культуры? В Омской области сохраняется керамика, металлы, каменные изделия, немного кости, а в Усть-Полуе в 2011 году на второй неделе раскопок мне удалось поучаствовать в расчистке лыж раннего железного века. Настоящие деревянные лыжи сохранились целиком! Они лежали в мерзлоте, которая сохранила органику в замечательном виде. В носках лыж были дырочки, и к ним привязаны кожаные ремешки, которые тоже сохранились. Берестяные туеса, короба, крышки там находили в хорошей сохранности. Здесь такого не бывает.
– Расскажите о планах.
– У нас работа сезонная. Тендерные кампании традиционно начинались в феврале, к апрелю заканчивались. Но последние лет шесть они все больше растягиваются по времени. Сейчас идет несколько тендеров, которые подразумевают работу в течение 2-3 лет. Мы в них зашли. Результаты еще не подведены. Вообще археология – хороший индикатор состояния экономики в стране и в регионе. Если сравнить раздел государственной культурной экспертизы на сайте Минкульта Омской области с аналогичным в ЯМАО, будет хорошо видно, насколько меньший объем работ происходит в нашем регионе. Понятно, что здесь нет месторождений и т.д., но там застройщики в целом более ответственно относятся, там большая часть проектов уходит на этап реализации совместно с археологами. Но мы руки не опускаем, стараемся находить интересные объекты, а они, слава богу, все еще есть.
– У омских застройщиков не так?
– Иногда компании принимают решения о перепроектировании тех или иных объектов, и тогда до этапа раскопок дело не доходит.
– Когда застройщик не оплачивает раскопки, что происходит с памятником? Какая у него судьба?
– Он платит за изготовление нового проекта, что тоже удовольствие дорогое и не быстрое. Если памятник уже обнаружен, он ставится на охрану и региональные органы при выдаче разрешений на использование территории учитывают факт его наличия. Если кто-то потом решит эту землю использовать, ему объяснят, что на территории есть памятник и надо обеспечить его сохранность.
– Получается, что на карте появляется все больше памятников? Их изучают?
– Да, таких памятников все больше. Но надо понимать, что существуют памятники выявленные – это те, о которых известно археологам, а есть реестровые, входящие в реестр объектов культурного наследия народов РФ. Эти учтены не только региональными органами, но и федеральным Минкультом. Они составляют золотой фонд нашего культурного достояния. И Минкульт РФ отвечает за их сохранность и обеспечивает ее, делегируя региональным органам свои полномочия. Они обязаны раз в пять лет каждый памятник посетить, обследовать, посмотреть, не повредили ли его, не снесли ли курган. Но проблема в том, что информация об этих памятниках накапливалась длительный период времени – еще с советских времен. И последняя попытка привести все это хозяйство на территории Омской области в порядок была на рубеже 1980-1990-х годов. Тогда их объехали, зафиксировали и в итоге внесли в реестр 1200 объектов. Но их описания соответствовали тому уровню науки и технологий, например: «В трех километрах на северо-восток от деревни Копейкино расположено городище на мысу такой-то формы на террасе такой-то реки». Найти можно, если ты специалист и знаешь, что ищешь, но охранять сложно, потому что границы не определены. В 2018-2019 годах на федеральном уровне было принято решение реестровые памятники привести в порядок. И с 2019 года мы их обследуем, описываем, фиксируем границы – определяем их при помощи современных технических средств. И данные в том числе передаем в Росреестр, чтобы застройщики могли использовать информацию.
– В Росреестр попадут только реестровые памятники?
– Да. Но в ряде регионов ведется работа по обследованию и выявленных. Она очень правильная, потому что позволяет и памятники сохранять, и будущих недро- и землепользователей предупреждать о них.
– Во время обследования вы все реестровые памятники нашли? Все сохранились?
– Нет, не все сохранились, не все получается найти. И здесь комплекс причин. С одной стороны, хозяйственная деятельность людей, а с другой – природные факторы. Есть замечательный памятник Богдановское городище в Горьковском районе, где часть территории ежегодно осыпается в Иртыш из-за береговой и ветровой эрозии. По-хорошему, его надо спасать. Можно провести раскопки на территории не всего памятника, а только на полосе вдоль берега. Иногда объект не удается найти, потому что описание составлено так, что привязать его к местности невозможно. Бывало, мы по 3-4 года искали, одни находили, другие – нет. Иногда случались просто чудеса: в описании указано, что памятник состоит из 30 древних жилищ, которые представлены в виде небольших углублений или возвышений, а когда приезжаешь на место, оказывается, их более ста! При современной топосъемке памятник становится в три раза больше по площади. Наша археология богатеет, но объекты усложняются, а значит, и их охрана тоже.
– Когда завершится эта работа?
– Если все будет нормально, то в следующем году. Тогда останется только раз в пять лет контролировать состояние объектов.
– Есть в Омской области археологические памятники, на которые непрофессионалам было бы интересно посмотреть? Или увидеть 100 курганов в поле, заросшем травой, может только археолог?
– Не все объекты пригодны для популяризации. Например, в Омской крепости, где с одной стороны – светомузыкальный фонтан, с другой – ресторан, с третьей – ворота, мы археологию не увидим, городская застройка ее съела. А есть объекты, привлекающие внимание своими объемными характеристиками. Если в Новооболони выйти в поле и посмотреть на царские курганы в лучах закатного солнца, вы увидите шикарное зрелище. Также и в районе Новопокровки. Возможно ли построить на этом туризм? Наверное, но нужны условия. Пока на объекте работает археологическая экспедиция, безусловно, можно устроить экскурсию – покажем, расскажем, это будет интересно. Мы так уже работали с детьми. Но это не может стать массовым продуктом, потому что у археологов есть своя работа. Да, из памятника можно сделать объект показа.
Расскажу о моей мечте, которая может украсить Омск, стать точкой притяжения. На улице Музейной в 2016 году при ремонте теплотрассы были найдены археологические древности. Там был обнаружен воин с кинжалом и ножом в руках крест-накрест, во лбу у него было зеркало, в ногах – сбруя, на поясе – топор. Богатое, красивое захоронение. А там такие точно есть еще. Я это просто гарантирую! Предлагаю каждый год проводить раскопки на площади хотя бы 50 кв.м и выкопать захоронения. Предметы отдать в музей, а древние ямы захоронений сохранить в первозданном виде – законсервировать и создать в них 3D-модели костяков и предметов, найденных там. Накрыть стеклянными коробами, подсветить. Тогда улица Музейная сама станет музеем. Люди в Эрмитаж-Сибирь будут попадать еще до входа в здание! Это будет музей под открытым небом.
Ранее интервью было доступно только в печатной версии газеты «Коммерческие вести» от 23 сентября 2026 года.
Фото © Максим КАРМАЕВ